RU | EN

Государственный камерный хор Республики Татарстан

facebook Вконтакте Твиттер Инстаграм YouTube

«Музыкальная жизнь»: В центре мироздания — хор. Миляуша Таминдарова: Монолог

23 ноября 2010

интервью

К 50-летию со дня рождения

Художественный руководитель Государственного камерного хора Республики Татарстан Миляуша Таминдарова — об истории создания и сегодняшнем дне хора.

Она выросла в музыкальной, творческой семье, в которой практический у каждого был прекрасный голос. С детства ее жизнь была связана с музыкой. Музыкальная школа, училище, консерватория, стажировка в классе профессора Семена Казачкова. Она преподавала в пединституте и Казанской государственной консерватории им. Н. Жиганова, где в течение 10 лет возглавляла хор оперной студии. Заслуженный деятель искусств Республики Татарстан, лауреат престижных музыкальных конкурсов и фестивалей, обладатель Гран-при международного хорового конкурса в Праге (за лучшее дирижирование), художественный руководитель Государственного камерного хора Республики Татарстан.

ГКХ РТ — явление уникальное. И хотя первая хоровая капелла была создана в Казани еще в 1937 году, под влиянием общих тенденций она постепенно трансформировалась в Ансамбль песни и танца Татарстана.

В то время как многие поволжские республики давно и успешно осваивают национальный и интернациональный репертуар в собственных государственных капеллах, мысль о необходимости создания такого коллектива в Татарстане еще долго витала в воздухе. А ведь в республике уже много лет существует знаменитая казанская хоровая школа, созданная профессором Семеном Абрамовичем Казачковым.

Об учителе и его школе

Выпускник Ленинградской консерватории, друг Ильи Александровича Мусина, автор книг, зачитанных, что называется, до дыр, он сделал моделью своего творческого воплощения один единственный приоритет — хоровой класс. Хор превыше всего, хор центр мироздания, нет ничего кроме хора и Казачков — соответственно, пророк его. Нас держали в строгости, на кафедре мэтра верность хору, творческая дисциплина, безоговорочное подчинение идеологии Учителя воспитывались и усваивались, как таблица умножения. В его отношении к хоровой партитуре была та скрупулезность, то умение разъять музыку и проверить алгеброй гармонию, которое позволяло затем собрать из блоков музыкальный шедевр.

«Бог сокрыт в мелких деталях», — постоянно говорил Сергей Абрамович. Он не давал возможности не обращать внимания на мелочи. Час мы могли посвятить одной фразе «Пью за здравие Мэри». Более того, 45 минут этого часа тратилось исключительно на правильное исполнение слова «Мэри»: как редуцировать, как округлить гласную «э», как сделать так, чтобы тритон, который при этом поется, интонировался ровно, как дыхание подложить, как сделать диминуэндо на опоре. Мученический, но сознательный процесс шлифовки одной буквы, когда мы получали массу исполнительских рецептов, позволявших хору демонстрировать рафинированность тона. Когда каждый из нас понимал отличие русской орфоэпии от западной, при этом вопросы стилевой определенности музыки никогда не возникали. Хор не мог себе позволить петь Моцарта тем же звуком, каким поется Шуберт. Венский классицизм, его вокальная система не имеет ничего общего с романтическим стилем — это особая фразировка, орфоэпия, звукоизвлечение. Боюсь, что многие нынешние музыканты редко углубляются в эти подробности. Общий помол — наша повальная беда.

Наше сегодняшнее видение хорового творчества находится в той системе координат, которые были заданы и которые мы усвоили в процессе занятий в школе Казачкова. Это особая интонация подлинности и поиска правды, ради которой идет определение средств, позволяющих добиваться идеального, по мнению хормейстера, звучания. Если говорить конкретно — Казачков воспитал нас в традициях венской вокальной школы. Никаких излишеств, никакого «жира», никаких децибел, увлечений колоритами, тембрами. Рафинированный очищенный строй, изысканность, западноевропейская направленность стиля. Хотя, конечно же, сейчас, с позиций своего опыта я бы в чемто оспорила постулаты профессора, будь он с нами.

Он был шоумен, для которого популярность, адекватный отклик публики были далеко не на последнем месте. Он понимал — завоевать зал можно только применяя тактику парадокса. И всегда учил нас идти поперек течения. Поэтому в те унылые времена, когда все пели осанну партии, мы исполняли под маскирующими названиями православную духовную музыку Рахманинова и Чеснокова. А с приходом перестройки Казачков, наоборот, запел «Нас утро встречает прохладой», мы начали петь Шостаковича, советские песни. Он говорил — «я остаюсь холодным почитателем музыки ХХ века», хотя именно мы — хор оперной студии консерватории — первыми исполнили «Аллилуйю» Губайдуллиной.

Однако, «противопоставляясь» модным течениям, Казачков делал шедевры, второразрядной музыки он не допускал. Видимо, этот принцип поиска других, отличных от общепринятых решений, отвергающий необходимость ходить унифицированным строем в ногу со всеми, я усвоила в школе Казачкова. Именно этим вызвано наше отношение к набору артистов хора. Я предпочту разнообразие тембров, этакую «непричесанность» голосов и характеров безликому человеческому унисону. Хочу, чтобы у них были разные лица, чтобы они поразному осмысливали исполняемую музыку, мне не нравится одинаковая улыбка, как это подчас бывает в хоровых коллективах. Я ищу в них те индивидуальные черты, которыми наградила их природа при рождении. Концепция хорсолист дает возможность хору петь так, как это делает солист — свободно, выходя за рамки метричности. Мне не нравятся тактовые черты, метр, для меня важна правда интонации, свобода интонации, агогика. Невыразительности ровных восьмых я предпочитаю свободную мелодекламацию, позволяющую спеть фразу так выразительно, как она прозвучала бы в идеальном сольном исполнении.

Credo

Настоящий хор — это некий социальный камертон общества. В советские времена таковым являлись хор имени Пятницкого, хор Александрова. Сменились времена — и сразу зазвучала хоровая музыка нового поколения — Губайдуллина, Шнитке, Денисов. Государственный камерный хор Республики Татарстан — «продукт» своего времени и отражение его.

В трудные минуты человек ищет некоторого уединения, дабы остаться наедине со своими мыслями, и именно эту возможность дает, на мой взгляд, камерный вид искусства. Все-таки не посредством марша или гимна в душе рождается желание исповеди. А вот баховская кантата для органа и камерного хора из 12 человек дает такое ощущение. Это почти семейное, интимное обращение к высоким сферам. Романс тоже непосредственно обращен к душе, это очень прямой и потому короткий путь к исповедальности.

Меня всегда занимал вопрос, почему оперный певец, для которого первична постановка голоса, его «бельканто» так уступает по воздействию на слушателя таким «безголосым» как будто исполнителям, как Марк Бернес, Клавдия Шульженко, Шарль Азнавур… Исходя из этого, мы не ставим целью петь громко и бравурно, а стремимся к тихому, камернопроникновенному исполнению… Именно поэтому мы выбрали сокровенноисповедальный тон нашего творчества. Именно поэтому на первый план выходит хор — «рассказчик» какойто истории.

Мои приоритеты в работе — полижанровость, работа на стыке жанров. Это коварная стезя — как не впасть в моветон и не остаться замшелым академическим хором, как вызвать у слушателей потребность в хоровом жанре, не опускаясь до вкусовщины. Нужен тонкий внутренний камертон, постоянное присутствие чувства стиля, потерять которое, свалиться в дурной тон — смерти подобно. Это как слух — или ты слышишь, или нет. Тут нельзя дать рецептов, но я надеюсь, что искренность, истовость, истинность выражения мне помогут. К примеру — исполнение джазовых композиций. Нужно понимать механизмы произношения, особенность звукоизвлечения, орфоэпии, нужно владеть чертами стиля, которые присущи черной музыке. Попасть в стиль — дело многотрудное. Слава Богу, у меня есть дети, очень образованные, владеющие огромным современным джазовым и роковым репертуаром. Это мне очень помогает.

Репертуар — это 90 процентов успеха. Поражать контрастами слушателя, каждый раз разрабатывая новый ошеломляющий проект программы, — первейшая из задач руководителя. Каждый раз нужно по новому стилистически выстраивать программу, не повторяясь от концерта к концерту. Например, в программе Встреча на Эльбе мы сразу же после фанковой аранжировки утесовского «Парохода» поем адажио Барбера, а ирландский духовный гимн Эмйезингрейз соединяем с построенной на пентатонике же татарской мелодией Аллюки. Мне близка мысль о том, что мы живем, дышим, плачем, радуемся в одном ладу. Это не обязательно музыкальный лад — это человеческий лад. А такие миксты особенно интересны, они разогревают публику, волнуют ее воображение и пробуждают чувство прекрасного.

Наша программамаксимум — сделать коллектив востребованным и конкурентоспособным. Наше корыстное желание — привлечь на наши концерты молодежь. Поэтому мы выбираем тип поведения, не свойственный хору, — мы выступаем на открытых площадках, фестивалях опенэйр, в ночных клубах, в полуразрушенных храмах Свияжска с их потрясающей акустикой. Нам всегда хочется оказаться с хором там, где нас ждут меньше всего, и в этом, вероятно, секрет нашего успеха.

О хоре: «Лица необщее выражение»

Портрет нашего хора, несомненно, своеобразен оттенками национального орнамента. Тем более, что без правильно настроенного уха, ориентированного как в западноевропейскую, так и в татарскую культуру, существовать в Казани нельзя. Татарская культура по своей природе монодийна (одноголосна), здесь сыграли свою роль традиции ислама, мягко говоря, не приветствовавшего вокальнохоровое пение. Поэтому наша хоровая культура одноголосна, она очень молода и началась в начале 20 века, когда композитор Султан Габяши опубликовал свои безыскусные по хоровому языку и фактуре сочинения. Это была первая попытка перенести западноевропейский хорал на красивую насыщенную мелизматикой и орнаментом татарскую мелодию. До конца 20 века мы не знали, что такое полифония, что такое олеаторика в татарской хоровой музыке.

И только с приходом таких современных композиторов, как, например, Шамиль Шарифуллин (он, можно сказать, революционер в этой области, ибо впервые написал для нашего хора Мунаджаты), ситуация изменилась. Мунаджаты — разновидность исламского песнопения, своего рода философские размышления о Коране, о бытие. Эту новую музыку мы с удовольствием поем, демонстрируя современный хоровой язык, насыщенный контрапунктами, имеющий некую скрытную полифоничность, сложный музыкальный язык ХХ века, который пришел к нам благодаря Ш. Шарифуллину, Масгуде Шамсутдиновой, Рашиду Калимуллину. В результате мы стали беспрецедентным коллективом, поскольку на фоне российских хоровых ансамблей, исполняющих православную и католическую музыку, наш хор благодаря состоявшейся композиторской школе Татарстана — единственный, кто имеет возможность петь исламскую музыку, основанную на конкретных цитатах из Корана.

Разумеется, это требует определенной корректности, которая исторически продиктована месторасположением Казани. Наш город, находящийся на стыке Европы и Азии, сейчас позиционируется как «новый Иерусалим», в котором в полной гармонии и духовном взаимодействии сосуществуют все религии нашего государства. Уважая и приветствуя столь обнадеживающую толерантность, мы решили подготовить проект, который называется «Священные песни Казани». Это некое действо с единой драматургией, где будут слышны звуки нашего города. Причем не только музыкальные. Например, призыв муэдзина к азану, православный благовест, иудейский шофар.

О коллегах и артистах хора

Получив «добро» на создание Камерного хора республики, мы оказались в непростой ситуации дефицита профессиональных кадров. К нам на прослушивания приходили люди замечательные, но чрезвычайно «сырые» (конечно, основной костяк хора составила группа хористов консерваторской оперной студии, над которой я шефствовала много лет) — мы брали практически всех, кто приходил, надеясь на самосовершенствование в процессе работы.

Процесс работы над новыми программами весьма сложен и, я бы сказала, — синкретичен. И здесь возникает идея «хорового театра», когда во главу угла ставится не внешняя мизнасценировка, а театральность интонации. Когда выразительность драматургической идеи достигается в соединении хорового пения и сценического воплощения музыки, что создает неповторимую магию музыкального действа.

Хоровой театр — это театр внутри самого хора. Каждый участник спектакля выступает одновременно как хоровой певец, как солист, как пластический и драматический актер. При этом хоровая партитура воспроизводится высокопрофессионально во всем ее многоголосии, фактурном и тембровом многообразии. Идея не нова, многие коллективы двигаются в этом направлении. Я строю свой хоровой театр, ищу свою неповторимую интонацию.

Мы удовлетворяем потребности общества в этом виде музыки, и мы должны настроить общество на любовь к хору. А сделать это можно только размышляя, анализируя ситуацию и предлагая такие новые формы исполнительских решений, которые убедят наших слушателей в необходимости еще и еще раз посещать наши концерты. Вот модное слово микст. Это поиск на стыке жанров, это новое звучание, новое отношение к тексту и музыке. Разумеется, можно в течение сезона исполнить 20 ораторий и 35 кантат, но ведь в зал придут все те же 500 наших поклонников, а наша задача — приблизиться к молодым, говорить с ними на их языке.

Молодежь заражена клиповым мышлением, не оставляющим времени на глубокое погружение и осмысление, в частности, музыкальных шедевров. Поэтому мы, сбросив фрак академичности, идем в ночной клуб, где испытываем шок, видя безумную, сотрясающуюся в спазмах молодежь. И вдруг неожиданная пауза, оцепенение и мы поем музыку Орландо Лассо, СенСанса, объединив усилия с неким диджеем Артом — молодым человеком, так же как и мы ищущим свой путь в новой для нас музыке. При этом его влияние на молодежь — неоспоримо. И мы, форматируясь с его музыкальным языком, пришли и исполнили хоровые шедевры, и успех был совершенно потрясающий. Мы заполучили слушателей, к нам на сайт приходят сотни писем. Мы идем к молодежи, в вузы, мы хотим завоевать их внимание. В этом, как мне кажется, стратегическая задача академического искусства.

У меня прекрасная команда, великолепный директор, который знает репертуар, понимает идею создания хора, стратегию и направленность работы с коллективом. Так же, как и концертмейстеры. Гдето, быть может, концертмейстер выполняет чисто таперские функции, но в нашем хоре концертмейстер — равноправный соавтор всех наших достижений. Мы сотрудничаем с молодыми пианистами экстракласса — Евгений Михайлов, Олег Шмаевский, Андрей Руденко… Можете себе представить хоровой концерт, центром которого становится блестящее исполнение Балакиревского «Исламея» нашим концертмейстером, лауреатом международных конкурсов Рахманинова и Скрябина Артемом Абашевым.

И, наконец, о себе

С. А. Казачков почитал за образец исполнительское искусство западноевропейских звезд вокала и прививал нам, своим ученикам, особенно в поздний свой период, так называемое трахейное дыхание. Он както не жаловал русскую вокальную школу, добиваясь чистого полетного звучания с включенными головными резонаторами. Это создавало мучительную напряженность в сопрановых голосах, с чем я сейчас совершенно не согласна. Именно глубокое дыхание, освоение всех резонаторов, по моему мнению, создает возможность наиболее выразительного вокала.

Мне встретились прекрасные учителя, и сама я пришла к тому, чтобы освоить резонансную технику. Я открыла вокальную Америку и могу вести за собой вокалистов, преподнося им, например, такие понятия, как «чакры». Или «стопа», которая, оказывается, играет огромную роль в том, как человек стоит, какая у него осанка, как он цепляется за землю. От этого в большой степени зависит звук, должна резонировать «нижняя часть», создавая богатое тембральное наполнение звука.

Человеческий голос самый выразительный музыкальный инструмент, поэтому сознательное или неосознанное ограничение возможностей этого инструмента в хоре приводит, так сказать, к «общехоровому» его звучанию, к исполнительской усредненности и безликости в пении разностилевой и разножанровой хоровой музыки. Многие недостатки в звучании любительских молодежных хоровых коллективов объясняются именно таким «общехоровым» звуковым фоном, в основе которого лежит горловое пение, приводящие к форсированному звучанию при повышении тесситурных условий, неразборчивости дикции, узкому диапазону нюансировки.

В достижении «идеального» звучания много специфики, много технологии, но главное, что все это преследует одну цель — добиться настоящей интонационной правды и завоевать публику. Публика не задумывается, почему ей не интересно, она просто уходит. Поэтому, увлекаясь технологией, необходимо, прежде всего, придерживаться той генеральной линии, которая выбрана для наиболее яркого воплощения авторского замысла. Подробности не должны мешать целому, ремесло должно быть невидимым простому слушательскому глазу.

Это огромный труд, работа над вокалом — невидимые миру слезы, когда артист приспосабливает свои природные данные к требованиям музыки. И я горжусь, что свои первые шаги в моем хоре сделали великолепные певцы, чьи голоса звучат ныне на подмостках мира — Альбина Шагимуратова (между прочим — любимица Риккардо Мути), Алексей Тихомиров (сегодня солист столичной «Геликонопера»), Михаил Казаков, Татьяна Мазуренко, Владимир Васильев.

Лев Шер
Музыкальная жизнь № 11 2010
Портретная галерея (стр. 48–51 )

Сайт создан Volin&Petrova - создание сайтов и хостинг.

© 2008–2018 Государственный камерный хор Республики Татарстан. Все права защищены. v.27
Authorization